Она слышала — и первоначально была готова показать под присягой, что слышала, — как Филмер сказал какому-то неизвестному мужчине: «Если он умрет, тебе светят пять кусков, и еще пять — тому, кто его замочит. Так что иди и все устрой». Она вешала в ванной чистые полотенца, когда эти два человека, разговаривая между собой, вошли в номер из коридора. Филмер тут же выпроводил ее, и разглядеть второго она не успела. Эти слова она запомнила точно, хотя, конечно, только потом догадалась, что они могли означать. Догадалась по слову «замочит», которое ей особенно запомнилось.

Через месяц после суда Миллингтон сумел добиться от нее неохотного признания, что ее угрозами заставили не давать показаний. Кто ей угрожал?

Какой-то неизвестный мужчина. Но она будет это отрицать. Она будет отрицать все, у нее снова случится припадок. Этот человек пригрозил, что ее шестнадцатилетней дочери не поздоровится. «Не поздоровится...» Он во всех жутких подробностях описал, что именно ее ждет. Миллингтон, прекрасно умеющий уламывать людей, когда нужно, с помощью множества заманчивых обещаний (которые необязательно намеревался выполнить) уговорил ее провести несколько дней на ипподроме, в служебных помещениях, расположенных в различных местах с хорошим обзором, откуда она, находясь в полной безопасности, должна была смотреть в окно. Она будет сидеть со всеми удобствами, в тени, никому не видимая, а он укажет ей на нескольких людей. Она очень боялась и поехала в парике и темных очках. Очки Миллингтон заставил ее снять. Усевшись в кресло, она оглянулась на меня — я молча стоял сзади.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Миллингтон. — Это просто предмет обстановки.

В дни скачек мимо этих окон проходила вся публика — поэтому, разумеется, окна и были расположены там, где они были расположены.